Федор Стахов

«А на березе сидит заяц в алюминиевых клешах, сам себе начальник и сам падишах, он поставил им мат и он поставил им шах и он глядит на них глазами, ууу...» — БГ

Общая природа языка архитектуры несёт глубокие последствия для архитектуры и архитекторов. Это означает, что «читатели» архитектуры - клиенты, те, кто пользуется зданиями, или просто прохожие – несут общую с архитекторами ответственность за создание архитектурного значения.

Потеря смысла или поиск нового?

Значение здания заключается не в том, что вкладывает в него архитектор, а в том, что все, кто пользуется языком архитектуры, позволят ему означать. В этом нет ничего тайного; мы сталкиваемся с этим каждый раз в обычных разговорах об архитектуре. В 1960-х и 1970-х годах, когда происходило массовое строительство жилья в надоевшем и девальвированном модернистском стиле, люди постоянно сравнивали многоэтажные башни с тюрьмами из бетонных плит. Один из жилых районов Лондона местные жители называли Алькатрас. Архитектор, конечно же, может возразить, что он не подразумевал такой смысл в своём проекте. Но это решает не единственный человек, так как язык используется совместно, и значение всегда должно согласовываться.

Конечно, можно было бы благоразумно обойти аналогию с массовой жилой застройкой в отечественном строительстве, но что как не тот же «Алькатрас» мы наблюдаем при застройке новых районов т.н. Москвы? Человек, который родился и вырос в «тюрьме», никогда не станет свободным. Это в наибольшей степени касается свободы внутренней, напрямую определяющей уровень его самосознания.

Теоретически, пожалуй возможно изобрести новый язык, но он будет жалок по сравнению с языком, которым мы овладевали в течение многих лет, даже не зная об этом. Кто-нибудь теперь помнит что такое Эсперанто? Язык традиционен и передаётся из поколения в поколение, он не изобретается, и это в равной мере относится к языку архитектуры. Архитектурные формы становятся значимыми лишь с течением времени. Возьмём, к примеру, стрельчатую арку. Для большинства западных жителей эта простая форма, как бы небрежно она ни была изготовлена, будет означать целый букет идей, связанных с религией: церковь, христианство, набожность, молитва. Когда архитекторы викторианской эпохи строили церкви, они выбирали готический или «стрельчатый» стиль, содержащий нужные коннотации. Они не думали о значении; значение уже было предопределено традицией. Поэтому неудивительно, что архитекторы-постмодернисты, вновь приняв языковую модель, зачастую пересматривали исторические формы. Обычные городские офисные здания, бывшие в 1960-х годах простыми стеклянными коробками, в 1980-х уже приняли парадный вид, как древнеримские храмы. Этот стиль просуществовал недолго, пожалуй потому, что к тому времени якобы «немая» модернистская коробка сама появилась в языке и стала означать «офисное здание», но он стал чем-то вроде отчаянной попытки донести смысл, вновь придать архитектуре голос.

Теперь же постмодернизм сам вошёл в историю и широко критикуется прогрессивными архитекторами. В результате языковая модель, в основном, перестала использоваться в качестве способа мышления об архитектуре. Модернизм вновь заявил о себе в ином обличии. Вновь стала популярной мысль о том, что главная цель архитектуры заключается не в передаче значения, а в изобретении новых форм, теперь уже с помощью компьютеров. Некоторые архитекторы полагают, что чем необычнее форма, тем лучше. Новизна заменила доступность. Те две основные черты языка – его общедоступная и традиционная природа – несовместимы с архитектурной моделью, ценящей лишь новизну, изобретательность и индивидуальное творчество. Но язык никогда не исчезает. Здания всегда будут нести смысл, а архитекторы, отказывающиеся это признать, лишь обманут себя. ■