Федор Стахов

«А на березе сидит заяц в алюминиевых клешах, сам себе начальник и сам падишах, он поставил им мат и он поставил им шах и он глядит на них глазами, ууу...» — БГ

Существует более общая идея о художественных замыслах в языке и архитектуре. Мы понимаем как неожиданно высказанное слово или фраза в устной речи могут нести дополнительный смысл, оказывающий большее влияние, нежели обычная фраза или клише.

Намеренное отрицание правил только подтверждает их наличие

Это, без сомнений, относится и к архитектуре. Замысловатая заурядность Вентури действует посредством искажения традиционных элементов и объединения их неожиданным способом - с помощью надуманных слов и изменений стандартного синтаксиса. Обычный, не связанный с архитектурой строитель использует стандартные окна и разместит их в предполагаемых местах. Но возьмите всего лишь одно из этих окон и чуть увеличьте его, а затем сместите его вбок, вместо того чтобы разместить по центру (это касается всех окон в доме Ваны Вентури), и сразу же знающий наблюдатель увидит в этой работе художественные замыслы. Теперь уже она рассматривается наравне с другими подобными работами и говорит на другом языке, или, скорее, как в случае с Вентури, говорит на возвышенной поэтической версии того же языка.

Вольное обращение с синтаксисом позволяет легко определить случаи, когда грамматические правила языка уже прочно установились, как, например, в западной классической архитектуре. Архитектору-маньеристу шестнадцатого века, Джулио Романо, доставляло удовольствие нарушение архитектурных правил, например создание неравномерно расположенных пилястр, смещённых окон, прерывистых антаблементов и поясков, становившихся фронтонами. По прошествии времени трудно с точностью сказать что означали эти несоответствия. Историки обычно прибегают к нечётким определениям вроде «шутливый» или «чудовищный». Грамматические правила современной архитектуры менее строги и действуют в более общей форме, но мы всё же ожидаем, например, что более «тяжёлые» элементы здания будут находиться внизу, а более «лёгкие» - вверху, как в случае с декором классической стены. А если наше ожидание не оправдывается, тогда мы пытаемся найти что-то более привычное - может быть, ряд колонн – которые внутренне нас успокоят.

Рем Колхас, по всей видимости, маньерист, так как ему нравится, когда ожидания не оправдываются. Этот принцип стал основным при создании дома в Бордо для прикованного к инвалидному креслу клиента. Первое, что бросается вам в глаза - огромный блок неотделанного бетона, размером с дом, подвешенный, как кажется, без всякой опоры над открытой террасой. Часть террасы закрыта большими стёклами, но где же колонны? Это всего лишь ловкий фокус. В действительности, вы не найдёте традиционных колонн нигде в этом большом трёхэтажном здании (самый нижний уровень углублён в склоне холма). Что это значит? Отказ от колонн, основного символа архитектуры, - это уже мятеж, отрицание правил грамматики. Тот же принцип действует и во всех прочих элементах здания: лестницах, дверях, окнах, балюстрадах – все они переделаны почти до неузнаваемости и не раскрывают свою функцию обычным способом. Наиболее полезным из всех этих изобретений является лифт, имеющий форму открытой комнаты и оформленный в виде кабинета. Говоря языком лингвистики, нежелание Колхаса позволить вещам говорить простым языком самим за себя может быть описано как ирония. Ирония, подобно своему более грубому брату сарказму, - это выражение смысла, противоположного тому, что имеется в виду и это, без сомнения, и есть функция дома в Бордо, созданного Колхасом. Бетонный блок, парящий в воздухе, говорит нам: «Смотрите, я массивный и приземлённый, но я парю!». Но ирония достаточно тяжела, а результат парадоксальным образом лишь подтверждает суверенность языка. Если бы язык не существовал, не было бы необходимости восставать против него. Большой бетонный блок, в котором расположены спальни, на самом деле опирается с одной стороны на незаметную поперечную раму, а с другой стороны – на бетонную цилиндрическую опору, безнадёжно пытающуюся спрятаться в обшивке из светоотражающей нержавеющей стали, чтобы не быть принятой за колонну.

Как только вы осознали, что архитектура - это язык, вам уже нелегко избавиться от этой мысли. Однако именно это пытались осуществить архитекторы–модернисты начала двадцатого века. Их интересовала функция, а не значение. Они полагали, что здание может быть лишь инженерной конструкцией – абсолютно практичным решением функциональной проблемы – и что красота будет естественным следствием практичности. Возрождение многозначности, осуществлённое Вентури, и ориентированная на язык постмодернистская архитектура, появившаяся в 1970-х и 1980-х годах, были реакцией против доминирующего традиционного модернизма. Функционалистское крыло движения до такой степени стремилось подавить традиционный язык, что даже придумало новые слова для описания зданий и их элементов.

Дома превратились в жилые секции, окна стали оконными проёмами, стены – наружным ограждением, улицы – маршрутами движения. Аналогия проводилась с наукой, а не с языком. Очевидно, модернисты забыли о том факте, что язык всегда присутствует, нравится это вам или нет.

Возможно, в конечном счёте, истинная сила модели языка в архитектуре заключается не в лингвистических деталях, подобных речи и языку, указателю и образу, но в простом понимании того факта, что архитектурное значение - это обязательно нечто общедоступное и традиционное. Можно создать тайный язык, подобный тому, который, например, с течением времени складывается между хорошо и давно знакомыми людьми, однако для полноценного общения с большой группой людей такой подход будет неприемлем. Язык, используемый только одним человеком – например, код для записей в дневнике, вероятно, можно считать противоположным языку, так как это намеренная форма непонимания. Люди, владеющие языком, также и создают его. Каждый раз, когда кто-то пишет или произносит предложение, язык слегка изменяется. Это предложение сделает бесконечно малый вклад в медленное течение смысла, поскольку слова смещаются относительно друг друга подобно крупинкам песка на пляже. Но язык активно развивается не только благодаря писателям и ораторам, слушатели и читатели также вносят значительный вклад.

Предложение, написанное сотню лет назад, имеет теперь совершенно иной смысл. Словарные определения слов могли остаться прежними, но их коннотации изменились. Контекст, включающий всё, о чём говорилось или писалось, с тех пор изменился, а вместе с ним изменилось и значение. В сущности, мы читаем предложения, оглядываясь в прошлое. ■