Федор Стахов

«А на березе сидит заяц в алюминиевых клешах, сам себе начальник и сам падишах, он поставил им мат и он поставил им шах и он глядит на них глазами, ууу...» — БГ

Восемьдесят шесть процентов британского населения проживает за городом.

В стране, где зародилась идея Города-сада, обилие предместий представляется своего рода искажением этой утопии. Пригороды развивались в течение прошлого столетия и претерпели множество последовательных технологических изменений, превратившись в не более чем вялые городские постройки, совершенно противоречащие изначальным предположениям Эбенезера Ховарда. Место, стремившееся охватить город и пригород, в итоге не стало ни тем, ни другим.

Ряд за рядом кустарно отстроенных коттеджей, украшенных фальшивым пасторальным орнаментом и дополненных сборными сарайчиками в духе «сделай сам» становятся всеобщим шаблоном собственного, индивидуального самовыражения. Здесь каждый человек – остров, каждый дом – крепость: и все они создают однообразный, унылый вид, где несмотря на вопиющую плотность застройки, разрушено видимое ощущение коллективного духа.

«О, Фрэнк, ты самый лучший, ты чемпион, ты господин...!" - Патриция Корнуолл, «Степфордские жёны», 1975

Есть ли нечто скрытое в этом культурном вакууме, что создаёт идеальные условия для экспериментов в глобальном масштабе? Создают ли побочные продукты нашей городской цивилизации подходящую почву для наших проектных фантазий? Крупные торговые центры, автомания, культ обустройства дома и феминистская критика, остававшаяся скрытой до тех пор, пока клаустрофобное изображение предместий в фильме «Степфордские жёны», впервые вышедший на экраны в 1975 году, не пролило свет на появляющиеся предместья и их жителей, ставших чем-то иным, нежели ранее запланированным, симбиотическим продуктом слияния города и деревни.

Несмотря ни на что, происходят ещё более поразительные изменения. Центр Лондона по самообеспеченности энергией находится не в сердце столицы, а десятью милями южнее, на пригородной линии, где наивные туристы могут посетить первый в стране жилой комплекс с нулевым выбросом углекислого газа. Теперь планируется создание полноценного эко-города – самоподдерживающегося анклава, который повернётся спиной к оставшейся части города и приведёт к появлению новой провозглашенной ценности, основанной не на благосостоянии или образовании, а на использовании углекислого газа. Неужели мы становимся свидетелями прорыва, своего рода восстания в замедленном воспроизведении? И что может произойти, если эти эко-сепаратисты пойдут своим путём?

Стоит нам сойти с полярной оси утопия/антиутопия, и перед нами откроется абсолютно новое поле для критических исследований, где проектные решения принимаются не только исходя из этических принципов, но и благодаря богатой и скрытой территории между этими полюсами. Мы появляемся по другую сторону пессимизма и паранойи, обладая зрелым и осведомлённым взглядом на будущее. Там, где провалились прошлые попытки, оставшиеся обломки послужат нам для появления новых идей, участвующих в непрерывной переоценке будущего.

Возможно ли отказаться от утопического проекта, не отказываясь в то же время от нашей способности эффективно добывать знания о будущем с помощью проектов и гипотез? Или, что прозвучит более радикально, можем ли мы восстановить какой-то исходный материал для продуктивной практики проектирования из антиутопии, из наших заброшенных ландшафтов и технологических ошибок?

Антиутопия – это не просто поучительная история; она приобретает контекст, в котором может произойти нечто необыкновенное. ■