Федор Стахов

«А на березе сидит заяц в алюминиевых клешах, сам себе начальник и сам падишах, он поставил им мат и он поставил им шах и он глядит на них глазами, ууу...» — БГ

Итак, в продолжение первой главы книги Кристофера Александера «The timeless way of building» пришла пора опубликовать вторую. Прочесть ее стоит, поверьте.

Чтобы обнаружить вневременной путь, нам, прежде всего, нужно узнать качество без имени.

Качество без имени

Существует важнейшее качество, являющееся центральным критерием жизни и духа в человеке, городе, здании или дикой местности. Это качество является объективным и точным, но ему невозможно придумать название.

Нас учили, что не существует объективного различия между хорошими и плохими зданиями, хорошими и плохими городами.

Факт же заключается в том, что различие между хорошим и плохим зданием, между хорошим и плохим городом, является объективным. Оно подобно различию между здоровьем и болезнью, между целостностью и раздробленностью, самообновлением и саморазрушением. В здоровом, целостном, живом и самообновляющемся мире люди могут быть живыми и самотворящими. В мире саморазрушающемся, лишённом целостности, и люди не могут оставаться живыми: они неизбежно будут саморазрушающимися и несчастными.

Но нетрудно понять, почему люди так твёрдо верят в то, что для установления различия между хорошим и плохим зданием не существует единого твёрдого принципа.

Это происходит потому, что невозможно обозначить отдельное основное качество, создающее это различие.

Первое место, приходящее мне на ум, когда я пытаюсь рассказать кому-нибудь об этом качестве, - угол английского сада, где у стены растёт персиковое дерево.

Стена проходит с востока на запад; персиковое дерево растёт близко к её южной стороне. Солнце освещает дерево, и как только оно нагревает кирпичи за деревом, сами кирпичи начинают согревать персики и они могут созреть даже в прохладном английском климате. Дерево, тщательно привязанное близко к стене; тёплые кирпичи; персики, растущие на солнце; трава, растущая вокруг корней дерева, под углом, где встречаются земля, корни и стена.

Это качество – самое главное из тех, какое когда-либо существовало.

Оно никогда дважды не повторяется, поскольку всегда принимает свою форму, исходя из определённого места, где оно возникает.

В одном месте оно спокойно; в другом - неистово; в одном человеке оно опрятно; в другом - небрежно; в одном доме оно несёт свет; в другом – тьму; одной комнате оно придаёт мягкость и тишину; другой – яркость и контраст. В одной семье любят пикники; в другой - танцы; в третей – играть в покер; ещё в одной нет ничего похожего на семейную жизнь. Это некий вид свободы от внутренних противоречий.

Система обладает этим качеством, когда она является единым целым; когда она разделена, это качество отсутствует.

У неё есть это качество, когда она верна своим внутренним силам; и оно отсутствует, когда система неверна своим внутренним силам.

Она обладает этим качеством, когда в ней царит мир; и теряет его, когда разражается война.

Вам уже знакомо это качество. Это чувство – самое примитивное из всех, что могут быть у животного или человека. Это чувство такое же первобытное, как и наше стремление к благополучию, здоровью, такое же примитивное, как интуиция, подсказывающая нам, что истинно, а что ложно.

Но чтобы полностью осознать его, вам следует побороть предрассудки физики, говорящие нам о том, что все вещи одинаково одушевлённые и материальные.

В физике и химии не существует такого положения, в котором одна система может быть более сплочённой с самой собой, нежели другая.

И совершенно нет такого положения, в котором система естественным образом перерастает из того, чем «она является», в то, «чем она должна быть». Возьмём, к примеру, атомы, которые изучает физик. Атом настолько прост, что никогда не возникает вопроса, соответствует ли он своей сути. Все атомы соответствуют своей сути; все они одинаково подлинные; они просто существуют. Атом не может быть более или менее истинным по отношению к себе. А поскольку физика сконцентрировалась на элементарных системах, подобных атомам, нас привели к убеждению о том, что то, что чем-то «является» абсолютно отличается от того, чем это «должно быть»; и что науку и этику смешивать нельзя.

Однако, тот взгляд на мир, которому учит нас физика, как на нечто сильное и прекрасное, ограничен этой самой слепотой.

В мире сложных систем всё происходит не так. Большинство людей не полностью верны своей внутренней природе или не полностью «реальны». В действительности, для множества людей, попытка стать верным самому себе становится основной проблемой всей жизни. Когда вы встречаете человека верного себе, вы тотчас же чувствуете, что он «реальнее», чем другие люди. На человеческом уровне сложности, таким образом, существует различие между системами, верными своей «внутренней природе», и теми, которые не верны. Не все мы в равной степени верны нашей внутренней природе или в равной степени реальны или в равной степени целостны.

И в точности то же самое происходит в более крупных системах, которые мы зовём нашим миром. Не все части мира в равной степени верны себе, в равной степени реальны, в равной степени целостны. В мире физики любая саморазрушающаяся система просто перестаёт существовать. Но в мире сложных систем это не так.

На самом деле, эта едва уловимая и сложная свобода от внутренних противоречий как раз и является тем качеством, которое придаёт жизнь вещам.

В мире живых вещей каждая система может быть более или менее реальной, более или менее верной себе. Она не сможет стать более верной себе, копируя какие-либо установленные извне критерии того, какой она должна быть. Но возможно определить процесс, который объяснит вам, каким образом система может стать более верной себе, одним словом, какой она «должна быть», только в соответствии с тем, чем она является.

Это единообразие, или его отсутствие, является основным качеством любой вещи. Происходит ли это в поэме, с человеком, или в здании, полном людей, или в лесу, или в городе, всё, что имеет значение, происходит из него. Оно заключает в себе всё.

И всё равно, этому качеству невозможно дать название.

Тот факт, что этому качеству нельзя дать название, не означает его неясности или неопределённости. Его невозможно назвать, потому что оно чрезвычайно точное. Словами не удаётся обозначить его, поскольку оно гораздо более точное, чем какое-либо слово. Само по себе качество острое, чёткое, без каких-либо неточностей. Но любое слово, выбираемое вами для описания этого качества, обладает размытыми контурами и дополнениями, затуманивающими основное значение качества.

Я попытаюсь продемонстрировать вам сейчас, почему его нельзя объяснить словами, описательным путём, с помощью десятка слов.

Слово, используемое нами наиболее часто для описания качества без имени, - это слово «одушевлённый». Существует некое значение, благодаря которому различие между чем-либо одушевлённым и чем-либо неодушевлённым гораздо более общее и гораздо более глубокое, нежели различие между живыми и неживыми вещами, или между жизнью и смертью. Вещи живые могут быть безжизненными; неживые вещи могут быть живыми. Человек, который ходит и говорит, может быть живым; или он может быть безжизненным. Последние квартеты Бетховена одушевлённые; таковы и волны на берегу океана; таково и пламя свечи; тигр может быть более живым, так как находится в большей гармонии со своими внутренними силами, нежели человек.

Хорошо сложенный костёр - живой. Существует огромное различие между костром, как кучей горящих брёвен, и костром, сложенным тем, кто по-настоящему понимает огонь. Каждое брёвнышко он кладёт таким образом, чтобы между ними проходило достаточно воздуха. Он не шевелит брёвна кочергой, но пока они прогорают, берёт каждое из них и снова кладёт, возможно, лишь в дюйме от того места, где оно лежало прежде. Брёвна расположены так аккуратно, что образуют своего рода каналы для тяги. Волны жидкого жёлтого пламени пробегают по брёвнам, когда между ними проходит воздух. Каждое бревно ярко пылает. Поддерживаемый огонь пылает так ярко и непрерывно, что когда он умирает, в конце концов, он прогорает дотла; когда исчезает последняя вспышка пламени, в очаге остаётся небольшая кучка пепла.

Но именно красота слова «живой» и является его слабостью.

У вас остаётся всепоглощающая мысль о том, что огонь живёт. И всё-таки это метафора. Фактически, мы знаем, что растения и животные – живые существа, а огонь и музыка – неодушевлённые. Если мы будем вынуждены объяснять, почему мы называем один огонь живым, а другой - мёртвым, мы будем в затруднении. Метафора заставляет нас поверить в то, что мы нашли слово, позволяющее постичь качества без имени. Но мы можем лишь использовать слово для называния качества, которое мы и так уже осознаём.

Ещё одно слово, используемое нами для обозначения качества без имени, - это слово «целое».

Вещь является целым в зависимости от того, насколько она свободна от внутренних противоречий. Когда она в раздоре с собой, что ведёт к появлению сил, стремящихся её уничтожить, она не является целым. Чем более она освобождается от внутренних противоречий, тем более целостной и жизнеспособной она становится.

Сравните деревья, растущие вдоль глухого и продуваемого ветрами озера, с размытым водой оврагом. Эти деревья и ветви таковы, что когда дует ветер, все они гнутся, и все силы в системе, даже неистовые силы ветра, всё равно находятся в равновесии, когда гнутся деревья; и поскольку они в равновесии, они не причиняют вреда или насилия. Структура гнущихся деревьев делает их самостоятельными.

Но подумайте об овраге, подверженном эрозии. Корней деревьев недостаточно, чтобы удержать, скажем, землю; ливневые дожди смывают землю, образуя промоины; и опять же, землю не удерживают растения, которых здесь недостаточно; дует ветер; эрозия продолжается; в следующий раз приходит вода, она течёт по тем же самым промоинам и углубляет их; и расширяет их. Структура этой системы такова, что силы, порождаемые ею, возникающие в ней, в конечном итоге становятся разрушительными для системы. Система становится саморазрушающейся; у неё не остаётся возможности сдерживать силы, возникающие внутри неё.

Система из деревьев и ветра является целым; система из оврага и дождя - нецелая.

Но слово «целое» имеет слишком ограниченное значение.

Оно предполагает нечто закрытое, сдерживаемое, имеющее конечный предел. Когда вы называете вещь целым, вы полагаете, что она является целым сама по себе и изолирована от окружающего мира. Но лёгкое будет целым только до тех пор, пока оно вдыхает кислород из воздуха вне организма; человек является целым до тех пор, пока принадлежит к какому-либо человеческому сообществу; город целый только тогда, когда находится в равновесии с окружающей сельской местностью.

В этом слове заложен скрытый оттенок самодостаточности. А самодостаточность всегда разрушает качество, не имеющее имени. По этой причине слово «целое» никогда не сможет в точности передать это качество. Ещё один из аспектов качества без имени отражает слово «удобный».

Слово «удобный» имеет более глубокий смысл, чем обычно кажется людям. Тайна истинного комфорта лежит гораздо глубже простой идеи, заключающейся в слове на первый взгляд. Места, считающиеся удобными, удобны потому, что не имеют внутренних противоречий и отсутствует малейшее беспокойство, нарушающее порядок.

Представьте себя зимним днём с кружкой горячего чая, книжкой, лампой для чтения и двумя или тремя огромными подушками, на которые можно облокотиться. Теперь устраивайтесь поудобней. Не таким образом, чтобы продемонстрировать это другим и сказать, как вам это нравится. А так, чтобы вам самим это действительно нравилось.

Вы ставите чай туда, где его можно достать: но в таком месте, где невозможно опрокинуть кружку. Вы включаете лампу, но не слишком ярко, и наклоняете её таким образом, чтобы в глаза не бросалась голая лампочка. Вы кладёте подушки за спиной одну за другой именно так, как вам хочется, чтобы опираться на них своей спиной, шеей и рукой: так, чтобы вам было удобно потягивать чай, читать и мечтать.

Если вы берёте на себя труд всё это осуществить и тщательно проделываете всё это, уделяя внимание деталям, тогда это приобретает качество без имени.

И всё-таки слово «удобный» может иметь неверное употребление и слишком много других значений.

Существуют такие типы удобства, что приводят к бессмысленности и лишают жизненной силы. Слишком просто использовать это слово для ситуаций, не несущих жизни, поскольку они слишком замкнуты.

Семейство, у которого полно денег, слишком мягкая постель, комната, в которой всегда одинаковая температура, укромная тропа, по которой вам никогда не придётся ходить в дождливую погоду, - все эти вещи также «удобны» в более приземлённом смысле этого слова и потому искажают его основное значение.

Слово, которое преодолевает недостаток открытости в словах «целое» и «удобный» - это слово «свободный».

Качество без имени никогда нельзя вычислить, оно никогда не будет завершённым; такой трудноуловимый баланс наблюдается только тогда, когда идеи и образы забываются; и заново создаются с непринуждённостью.

Представьте грузовик, груженный мешками с цементом. Если мешки сложены идеально, рядами, это может быть безопасно и разумно, и довольно аккуратно. Но у него не появится качества без имени до тех пор, пока не возникнет некоторой свободы: люди, грузящие мешки, бегающие, бросающие их, забывающие себя, бросающиеся с головой в работу, потерянные, дикие…

И у сталелитейного завода также может быть это качество, отражающее его свободу и бурление, пылающее в ночи.

И опять же, конечно, эта свобода может быть слишком театральной: поза, форма, манера.

Здание, имеющее «свободную» форму – форму без корней в силах или материалах, из которых оно сделано – оно подобно человеку, чьи жесты не имеют связи с его природой. Его форма заимствована, искусственна, неестественна, надуманна, копирует посторонние образы, не порождена внутренними силами.

Такой тип так называемой свободы противоположен качеству без имени.

Слово, которое нам поможет восстановить баланс, - это слово «точный».

Слово «точный» помогает нейтрализовать впечатление от других слов, таких как «удобный» и «свободный». Эти слова предполагают, что качество без имени в некоторой степени неточное. И правда заключается в том, что оно расплывчатое, текучее и непринуждённое. Но оно никогда не будет неточным. Силы в какой-либо ситуации – действительные силы. Их никак не обойти. Если адаптация к этим силам не является абсолютно точной, то не может быть ни удобства, ни свободы, поскольку незначительные силы, упущенные из виду, будут всегда работать против системы.

Предположим, что я пытаюсь сделать кормушку для дроздов в своём саду. Зимой, когда на землю ляжет снег, и дроздам будет нечего есть, я буду в кормушке оставлять для них корм. Поэтому я мастерю кормушку; и представляю стаи дроздов, слетающиеся к ней в снежную зиму.

Но не так-то просто смастерить кормушку, которая их привлечёт. Птицы живут по своим законам; и если я их не усвою, они просто не прилетят. Если я повешу её слишком низко, птицы не станут на неё садиться, так как не любят подлетать слишком близко к земле. Если она будет висеть слишком высоко или будет слишком открыта, ветер не даст птицам устроиться на ней. Если она будет рядом с бельевыми верёвками, и бельё будет развеваться на ветру, птицы могут испугаться. Большая часть мест, куда можно повесить кормушку, просто не подходит.

Я потихоньку узнаю, что дрозды обладают миллионом скрытых сил, управляющих их поведением. Если я не пойму, что это за силы, я не смогу сделать ничего для того, чтобы кормушка стала эффективной. До тех пор, пока неизвестно точное место размещения кормушки, моё представление о дроздах, слетающихся к кормушке, остаётся всего лишь попыткой выдать желаемое за действительное. Чтобы оживить кормушку, мне следует серьёзно относиться к этим силам и поместить её в такое место, которое будет идеально точным.

И всё же, конечно, слово «точный» не характеризует качество должным образом.

В нём нет ощущения свободы; и оно слишком напоминает об иных вещах, являющихся точными в совершенно ином смысле.

Обычно, когда мы называем нечто точным, мы подразумеваем, что оно идеально соответствует некоему абстрактному образу. Если я вырежу квадратик из картона и сделаю его совершенно точным, это будет означать, что я сделал идеально квадратную картонку: её стороны в точности равны: а её углы составляют точно девяносто градусов. Я в совершенстве повторил образ.

Значение слова «точный», используемого здесь, почти полностью противоположное. Вещь, обладающая качеством без имени, никогда не будет в точности соответствовать образу. Что будет точным, так это её адаптация к силам, имеющимся в ней. Но такая точность должна быть свободной и текучей в своей форме.

Слово, имеющее гораздо более глубокий смысл по сравнению со словом «точный» - это слово «обезличенный».

Когда место представляется безжизненным или нереальным, за ним всегда стоит какой-то вдохновитель. Оно настолько наполнено волей своего создателя, что в нём не остаётся пространства для собственных свойств. Подумайте, в противоположность этому, об украшении старой скамьи - маленьких сердечках, вырезанных в ней; небольших отверстиях, вырезанных в тот момент, когда её собирали – они как раз могут быть обезличенными.

Они вырезаны не в соответствии с каким-либо планом. Они беззаботны, вырезаны там, где есть какие-то зазоры. Это нисколько не надуманно; для этих украшений не понадобилось никаких усилий; здесь нет никакой попытки выразить индивидуальность человека, вырезавшего их. Это настолько естественно, что кажется, будто скамейка сама просила об этом: и резчик просто исполнил то, о чём его просили.

И всё же, несмотря на то, что старая скамейка и её резьба могут быть обезличенными, это слово не совсем верно.

Оно не означает, к примеру, что человек, создавший её, не вложил в неё свою душу. Частью его души было то, что он любил скамейку и хотел вырезать в ней сердечки. Возможно, он сделал это для любимой девушки.

Вполне возможно создать вещь, имеющую качество без имени и всё-таки отражающую вашу индивидуальность. Ваша личность, а также симпатии и антипатии составляющие часть вас, сами по себе являются силами, действующими в вашем саду, а ваш сад должен отражать те силы точно так, как он отражает прочие силы, заставляющие листья расти и птиц петь.

Но если вы используете слово «эго», означающее центр характера человека, тогда мысль о создании чего-то обезличенного может означать, что вы хотите, чтобы человек полностью вычеркнул себя. Это вовсе не то, что означает слово; и всё же по этой причине слово будет не совсем верным.

И последнее слово, помогающее нам осознать качество без имени, - это слово «вечный».

Все вещи и люди, обладающие качеством без имени, достигают вечного царства.

Некоторые являются вечными практически в буквальном смысле: они настолько сильны, так уравновешены, до такой степени самостоятельны, что их не так легко вывести из равновесия, они практически нерушимы. Некоторым это качество даётся не более чем на мгновение, превращаясь затем в иное состояние, где царят внутренние противоречия.

Слово «вечный» объединяет оба состояния. На то мгновение, когда они получают это качество, они попадают в царство вечной правды. В тот момент, когда они свободны от внутренних противоречий, они занимают своё место в порядке вещей, находящихся вне времени.

Однажды я увидел простой пруд для разведения рыбы в японской деревне, который был, возможно, вечным.

Фермер создал его для своей фермы. Пруд представлял собой простой прямоугольник, около 2 метров в ширину и 2,5 метров в длину; из него вытекал небольшой ручеёк для полива. С одной стороны над водой возвышался куст из цветов. С другой стороны, под водой, находилось бревно, чья верхушка была на 30 см ниже поверхности воды. В пруду плавали 8 огромных старинных карпов, каждый длиной примерно 45 см, оранжевого, золотого, лилового и чёрного цвета: самый старый из них прожил уже восемьдесят лет. Восемь рыб плавали, медленно-медленно, кругами – часто внутри полого бревна. В этом пруду был весь мир. Каждый день фермер проводил рядом с ним несколько минут. Я был там только один день и просидел у пруда весь день. Даже теперь слёзы наворачиваются у меня при воспоминаниях. Эти древние рыбы плавали в том пруду восемьдесят лет. Это настолько соответствовало природе рыб, цветов, воды и фермеров, что всё это сохранялось такое длительное время, бесконечно повторяясь, всегда по-разному. Не существует степени целостности или реальности, выходящих за пределы этого простого пруда.

И всё же, подобно всем иным словам, это слово больше приводит в замешательство, нежели объясняет.

Оно несёт некий религиозный оттенок. Оттенок точный. Однако, создаётся впечатление о том, что качество этого пруда в некоторой степени мистическое. Оно не мистическое. Оно просто выше всего повседневного. Что делает его вечным, так это его повседневность. Слово «вечный» не может передать этот смысл.

Таким образом, вы видите, что, несмотря на все усилия наделить это качество именем, ни одно из них не может в полной мере передать его.

Представьте, что качество без имени, - это точка, а все слова, испробованные нами, - это эллипс. Каждый эллипс включает эту точку. Но каждый эллипс также затрагивает множество других значений, далёких от этой точки.

Поскольку каждое слово представляет собой такой эллипс – тогда каждое слово всегда будет слишком широким, слишком неточным, слишком большим по отношению к качеству, являющемуся точкой. Ни одно слово не сможет уловить качество без имени, поскольку его смысл настолько узок, а смысл слов так широк. И всё же, оно остаётся важнейшим качеством, характеризующим кого-то или что-то.

Это не просто красота формы и цвета. Человек может создать её, не обращаясь к природе. Это не просто соответствие замыслу. Человек может также сделать и это, не затрагивая природу. И это не только духовная ценность прекрасной музыки или сельской церквушки, исходящая из веры. Человек и это может создать, не прикасаясь к природе.

Качество без имени включает более простые и приятные качества. Но оно в то же время настолько обыденно, что каким-то образом напоминает нам о течении нашей жизни.

В этом качестве ощущается лёгкая горечь. ■

Продолжение следует…